Благодаря кропотливой работе директора проектов Фонда «Наследие Абрау-Дюрсо» Анны Юрьевны Левычкиной из пыльных хранилищ Новороссийска и личных рукописей, хранившихся во Франции, вновь проступает живой облик человека, без которого не было бы легендарного игристого «Абрау-Дюрсо». Это не просто история винодела. Это история о сердце, которое билось в унисон с русской землей.

Что мы знали и что нет

Долгие годы имя Виктора Дравиньи в Абрау-Дюрсо произносили лишь узкие специалисты: французский шампанист, приглашенный в Удельное имение в 1905 году, поднявший производство игристых вин на небывалую высоту. Сухие строчки отчетов: «своими знаниями, опытом и энергией настолько поднял производство шампанского, что оно не только считается выше многих заграничных марок, но даже почти не уступает по своим качествам лучшим из них». Это из удостоверения 1919 года. Все правильно, все по делу.

Но каким он был человеком? Что заставляло его, француза, оставаться в маленьком русском селе в годы войны и революции? Почему его сын Робер, родившийся в Абрау-Дюрсо в 1906 году, спустя 80 лет с такой болью и нежностью писал: «У меня всегда было две родины — Франция и Россия»?

Ответы на эти вопросы долго ждали своего часа. Они лежали в Новороссийском архиве — среди пожелтевших контрактов, прошений и служебных записок. И в частном архиве семьи Дравиньи во Франции, где внуки берегли рукопись Робера «Россия моего детства. 1906–1919 гг.», написанную в 1988 году, когда ему было 82 года.

Сегодня мы можем не просто перечислить заслуги Виктора Дравиньи — мы можем увидеть его за семейным столом, услышать, как он обнимает и целует рабочих на Пасху, и понять, почему его сердце разрывалось при отплытии из Новороссийска.

«Шампанский король» без короны

Виктор Людвиг Дравиньи прибыл в Абрау-Дюрсо 1 сентября 1905 года. За плечами опыт работы в знаменитых подвалах города Эперне, который считается неофициальной столицей Шампани. Российский императорский двор давно искал специалиста, который мог бы поставить производство игристых вин в удельном имении на уровень лучших домов Шампани. Выбор пал на Дравиньи.

И он не подвел. При нем шампанское «Абрау-Дюрсо» получило признание. Оно сравнивалось с лучшими французскими марками. Кульминацией этого признания стало включение шампанского «Абрау-Дюрсо» в список вин, подававшихся на парадном обеде в Зимнем дворце по случаю 300-летия Дома Романовых в 1913 году.

Личный вклад Дравиньи также был отмечен императором Николаем II: в 1909 году он получил золотые часы с цепочкой, а в 1913 году — золотой портсигар, украшенный бриллиантовым орлом, что говорило о его значительной роли в успехах имения.

Но сам Дравиньи, как свидетельствуют документы, никогда не кичился своим положением.

В архиве был обнаружен удивительный документ – письмо 1915 года, которое многое говорит о характере винодела.

«Абрау-Дюрсо. Господину Келлеру, Управляющему Удельным Имением «Абрау-Дюрсо». Имею честь просить Вас испросить у господина Инспектора, возможно ли выдать вознаграждение трем рабочим (Фокасьев, Доброштанов, Везарко), которые заслуживают награду за хорошую службу с самого начала военных действий».

Вдумайтесь. 1915 год. Идет Первая мировая война. В имении, как и везде, трудности. И вдруг управляющий французским винным подвалом пишет не о повышении себе жалованья, не о новом оборудовании — он хлопочет о премии для трех простых рабочих: Фокасьева, Доброштанова, Везарко. Для Дравиньи они не «рабочая сила», а люди, которые «заслуживают награду». И это дало свои плоды, все трое стали дегоржерами и ремюорами.

Виктор Дравиньи не просто делал вино, он заложил фундамент живой школы мастеров. Благодаря им технология классического игристого не исчезла и не была утеряна, а через их учеников и последователей дошла до наших дней. Именно это и подчеркивает величие его наследия — великое дело продолжается теми, в кого он вложил свою душу.

— Этот, казалось бы, сухой служебный документ — ключ к пониманию личности Виктора, — комментирует Анна Юрьевна. — Он видел в своих подчиненных не винтики, а соратников. И они отвечали ему тем же — даже в самые темные годы гражданской войны рабочие оставались с ним.

Дом, где пахло розами и мирабелью

Самое трогательное — читать воспоминания Робера Дравиньи. Мальчик, который прожил в Абрау-Дюрсо с рождения до 13 лет (семья покинула Россию в 1919-м), описывает каждый уголок родного имения с такой любовью, будто держит за руку нас, сегодняшних читателей.

Он помнит деревянные ворота, въезд во двор. Справа — мирабель (сорт сливы).

«В этом дереве нет ничего необычного, — пишет Робер, — но мы часто сидели на скамейке в его тени. А в сезон оно давало столько плодов, что, когда они созревали, казалось, вокруг расстилался настоящий желтый ковер». Слева — маленький палисадник, беседка, увитая левкоями, которую в семье называли «левкоевый сад». А прямо перед домом — сад роз.

Дом Дравиньи был большим – 11 комнат, кухня, ванная. Но не роскошь поражает в описании Робера, а теплота. Вот игровая комната — «почти пустая, с единственным предметом мебели — необъятных размеров высоким от пола до потолка буфетом», где у каждого из братьев была своя полка для игрушек.

Вот учебная комната, похожая на маленький школьный класс: два письменных стола, стол и стул для гувернантки. Поскольку в селе была только русская школа, а родители хотели, чтобы дети в первую очередь знали французский, из Франции выписали гувернантку. Она же преподавала катехизис — католической церкви в Абрау-Дюрсо не было, и по воскресеньям она читала детям мессу.

Особое место — гостиная. Она была «потрясающей, немного таинственной комнатой». Детям запрещалось находиться там без особого случая. Но когда приходили гости, и дети «изъявляли желание увидеть» — их приглашали. Паркет, великолепный ковер, красивые картины, изящные вещицы на полках. Именно там мать принимала мужчин на Пасху, а отец — дам. Такой удивительный обычай был в то время.

А вот кабинет отца — аскетичный, с бюро, библиотекой (позже ее перевезли во Францию) и курительным столиком. Дети заходили туда редко. И два самых сильных воспоминания, связанных с кабинетом, — крещение младшей сестренки Элен и, год спустя, панихида по ней.

Девочка умерла маленькой. В Абрау-Дюрсо не было католического священника, родители вынуждены были посылать за польским священником из Новороссийска. Он служил мессы по каждому крещению и по похоронам. И всегда садился с семьей за стол.

Сад — настоящий рай

«Большой сад» семьи Дравиньи заслуживает отдельного рассказа. Робер описывает его с восторгом, не скрывая ностальгии. Это был не просто огород — это было целое королевство. Одна часть — огород с внушительной теплицей. Другая — фруктовый сад. Третья — детский уголок с качелями, кольцами, трапецией, турником, все в тени красивейших деревьев. Четвертая — под уклоном, где выращивали «крупные овощи», а в самом низу — сушилка для чернослива.

«И, наконец, последняя часть сада, заканчивающая и обрамляющая целую сторону имения, есть не что иное, как маленький лесок. Этот «большой сад» с лесом был для нас, детей, настоящим раем».

Проводил ли там время его отец Виктор Дравиньи? В воспоминаниях Робера отец чаще всего за рабочим столом, в подвале, на службе. Но именно он создал этот рай. Он, который хлопотал о премии для рабочих, он же, вероятно, заботился и о том, чтобы его дети росли среди красоты — роз, левкоев, мирабели.

Русские праздники в французском доме

Виктор Дравиньи не был православным. Но он глубоко уважал веру народа, среди которого жил. Робер пишет: «Я уже писал, что икона — это реальное присутствие Бога и Богородицы в каждом доме. Народ, обладающий такой верой, не может, по желанию и воле отдельных людей, стать атеистом». Эти строки написаны в 1988 году, когда СССР еще существовал. Робер, который ребенком ходил в русскую школу, присутствовал на православных службах, был убежден: «Нет, Бог в СССР не умер».

А как отмечали Пасху в семье Дравиньи? Это был особый день.

Робер вспоминает: «Пасха выпала на воскресенье 5 мая. Этот день был очень важным для моих родителей. Гражданская война только начиналась, и в нашей маленькой деревне еще соблюдались обычаи. На Пасхальную службу пришло много народа. Как и во все предыдущие годы, в этот день мой отец пошел в Шампанский подвал, чтобы встретиться со своими рабочими. Каждый приходил, чтобы сказать ему: «Христос воскресе!», а отец отвечал: «Воистину воскресе». Кто-то обнимал и целовал его, и каждый давал раскрашенное яйцо. В итоге, когда к полудню отец возвращался домой, его карманы были набиты яйцами, но случалось, что не все яйца были хорошо сварены, и можно себе представить, как выглядел его костюм».

Эта картина — лучше любого документального свидетельства. Француз-винодел, в революционном 1918-м (а потом и в 1919-м), идет к своим русским рабочим, обнимается, троекратно целуется, получает крашеные яйца, пачкает пиджак. Он не отделяет себя от них. Он свой.

А после обеда мужчины наносили визиты дамам, и отец отсутствовал до позднего вечера. Мать же допоздна принимала людей в гостиной. На следующий день дамы ехали с визитом к мужчинам. Игристое, конечно, было «Абрау» — и лилось рекой. Дети в эти дни оставались под присмотром гувернантки, родителей в эти дни они вообще не видели.

Дневник, который не сохранился

Робер пишет, что его отец с 1 января 1918 года начал вести ежедневный дневник. К сожалению, этот дневник не сохранился. Но Робер использовал его записи при создании своих мемуаров. И благодаря этому мы знаем, как семья Дравиньи пережила первые два года революции и гражданской войны.

Они оставались в Абрау-Дюрсо, когда вокруг все рушилось. Виктор Дравиньи продолжал работать. Более того, в апреле 1919 года управляющий имением Ганс Кнюпфер заключил с ним новый контракт.

Условия были необычными: Дравиньи должен был приезжать из Франции два раза в год — на время виноделия и на время тиража шампанского. Срок — три года. Гонорар — 15 000 франков в год плюс один сантим за каждую бутылку сверх полумиллиона.

Есть еще интересная подробность. В контракте отдельной строкой: «Тридцать бутылок шампанского в год и по три ведра вина в месяц во время пребывания в имении».

Почему все-таки Дравиньи решил уехать в 1919 году, оставив имение?

Робер рассказывает отрывисто, с болью. 16 апреля 1919 года Виктор Дравиньи уволился «по собственному желанию по случаю выезда на родину во Францию».

Семья села на пароход в Новороссийске. Робер пишет: «В этот день, удаляясь от порта Новороссийска, с одной стороны мы чувствовали себя счастливыми, поскольку покидали этот ад, охваченный революцией, но с другой стороны, во всяком случае, это касалось меня, и я думаю, также моих родителей и старшего брата, нам было больно думать о том, что мы уезжаем из этой страны, где были так счастливы с самого раннего детства. И возможно, мы больше никогда ее не увидим…»

Он увидел. Но только в воспоминаниях, которые записал на девятом десятке лет.

Две родины

Робер Дравиньи прожил долгую жизнь. В своей рукописи он постоянно возвращается к одной мысли: русский народ обладает удивительной душой, чувством братства, верой, которую не вытравить ни одной революцией. Он цитирует книгу Легро «Русская душа»: «Чувство братства – одно из самых необычных и глубоких чувств, которые свойственны русской душе. Несомненно, оно является неотъемлемой частью нравственного багажа народа и не может быть безвозвратно утрачено». И добавляет от себя: полностью согласен.

Что стало с маленькой церковью в Абрау-Дюрсо, где Робер мальчишкой вглядывался в золотой иконостас и византийские росписи? Он пишет с тоской: «Эта маленькая церковь похожа на все настоящие русские церкви, с золочеными куполами, повторяющими луковичную форму. <…> Маленькая церквушка, что с ней стало теперь?» Вопрос, который он задавал в 1988 году, зная, что в советское время храм не сохранился.

Но уже тогда он верил — Бог в России не умер. И сегодня, когда построен новый красивый храм, когда игристое «Абрау-Дюрсо» снова звучит на весь мир, мы вспоминаем Виктора Дравиньи не только как гениального технолога. Он был человеком, который умел любить — и вино, и землю, и людей. И за это ему отдельное спасибо.

Выражаем благодарность Анне Левычкиной и архивариусу музея «Абрау-Дюрсо» Елене Петровой за то, что они сохраняют историю для нас и будущих поколений.

Лиана Гиль. Фото предоставлено Анной Левычкиной.